Карточка на толстом картоне, с золотым обрезом и тиснёной фамилией фотографа на обороте. Мужчина сидит в лучшем, что у него было, жена стоит рядом, положив руку ему на плечо, за ними нарисованная балюстрада и кусок нарисованного парка. Оба смотрят в объектив так, будто их вызвали давать показания. Такие карточки хранятся во многих семьях, и улыбку на них приходится долго искать.
Обычно это списывают на выдержку: снимали долго, улыбку не удержишь. Для первых лет фотографии так и было. Только техника ускорилась быстро, а лица на студийных карточках оставались прежними ещё несколько десятилетий.
Минуты, потом секунды
Дагерротип, о котором объявили в 1839 году, действительно требовал терпения. Первые пластинки держали на свету от нескольких минут до четверти часа, и портрет при таком раскладе был испытанием: сидишь на ярком солнце, щуришься и стараешься не моргать. Но уже в 1841-м появился светосильный портретный объектив, а пластинки научились делать чувствительнее, добавляя пары брома. Выдержка сжалась до десятков секунд. В 1850-е пришёл мокрый коллодий на стекле, к началу 1880-х — сухие желатиновые пластинки, и счёт пошёл на доли секунды.
С коллодием фотографу приходилось спешить. Стекло поливали раствором, очувствляли, ставили в камеру ещё влажным и проявляли, пока не высохло, — на всё минут десять-пятнадцать. За стенкой павильона поэтому всегда была тёмная комната, а выезд на съёмку означал везти лабораторию с собой. Клиент этой кухни не видел, зато чувствовал, что вокруг него идёт процедура.
От тех лет осталась вещь, которую теперь показывают в музеях, — стойка-подголовник: тяжёлое основание за креслом, наверху скоба, куда упирался затылок. В интернете её любят выдавать за приспособление, на котором будто бы ставили стоя покойников. Байка. Тело такая стойка не удержала бы, её делали для живых, чтобы голова не дрогнула.
Так что в 1840-е выдержка улыбку и правда исключала. К 1880-м препятствие исчезло. Серьёзные лица остались.
Зубы на портрете — дурной тон
Фотограф пришёл не на пустое место. До него был живописный портрет со своими правилами. Его заказывали, чтобы остаться: для потомков, для стены в гостиной, в подтверждение положения. Позировали сеансами, держать улыбку часами не смог бы никто, но дело было не только в этом. Открытый рот в европейской живописи надолго закрепился за другими персонажами — за пьяными в кабаке, крестьянами на ярмарке, детьми, шутами, безумцами. Человек с положением зубов не показывал.
В 1787 году Элизабет Виже-Лебрен выставила в парижском Салоне автопортрет с дочерью, где улыбается так, что видны зубы. Анонимный автор парижской хроники слухов отозвался ядовито: художники, знатоки и люди со вкусом, мол, единодушно осуждают такую манерность, у древних ей нет примера, а у матери она тем более неуместна. Эту историю часто называют скандалом, хотя известен прежде всего этот отзыв. Но и его хватает, чтобы понять, где тогда проходила граница приличия. До первого дагерротипа оставалось полвека.
Ателье XIX века унаследовали от живописцев позу и реквизит: колонну, драпировку, кресло с высокой спинкой, книгу в руке, задник с парком. Туда шли за портретом в старом смысле слова, за изображением себя достойного.
Достоинство тогда выглядело как спокойное лицо.
Отсюда и знаменитый чернослив. Совет держать губы так, будто собираешься сказать «prunes», встречается в лондонском журнале уже в 1846 году, в статье о том, как выглядеть на дагерротипе. Лет через десять Диккенс вложил похожий рецепт в уста чопорной наставницы из «Крошки Доррит»: в оригинале у неё для губ особенно хороши prunes and prism, «чернослив и призма». Красивым считался маленький сомкнутый рот.
Снимок на всю жизнь
Дагерротип существовал в одном экземпляре: изображение на посеребрённой медной пластинке, без негатива, в футляре с бархатом. Стоил он ощутимо, и для многих портрет случался раз или два за жизнь.
Перед таким событием не дурачатся. Туда идут как к нотариусу.
С конца 1850-х пошли карточки-визитки: несколько кадров на одной пластинке, отпечатки на картоне, которые дарили, меняли и вставляли в альбомы с прорезями. Портрет подешевел и размножился, жанр остался прежним. В ателье одевались в лучшее, снимались к свадьбе, перед дорогой, перед уходом на службу. Карточку посылали родне в другой город: жив, здоров, вот каким стал. Семейный документ, если угодно, и лицо на нём было лицом для документа.
К концу века ателье работали далеко не только в столицах. Оборот русской карточки тех лет — отдельный жанр: фамилия владельца, адрес, медали выставок и почти непременное «негативы сохраняются». То есть через год можно прийти и заказать ещё отпечатков. Ателье продавало вещь, которую будут хранить и пересылать, и улыбка в таком товаре была лишней.
Часто вспоминают и зубы: стоматология тогда больше рвала, чем лечила, и показывать многим было нечего. Версия наглядная, но слабая. Плохие зубы были почти у всех, стыдиться их на общем фоне трудно, да и улыбнуться можно, не разжимая губ. Скорее это лишний довод против, чем причина.
Реже вспоминают простое: широкая улыбка тогда не была выражением лица по умолчанию. Улыбаться во весь рот незнакомому человеку, а фотограф был именно незнакомым человеком, значило выглядеть простаком. Наша поговорка про смех без причины из того же ряда.
Камера выходит во двор
Перелом случился за дверью ателье. В конце 1880-х появились любительские камеры с плёнкой в рулоне, к 1900 году — совсем дешёвые камеры-коробки, которые рекламировали прямо для детей. Фотография ушла во двор, за город, на пляж. Снимали уже не себя для потомков, а то, что происходит: детей, застолье, собаку на крыльце. Реклама таких камер торговала счастливыми минутами, которые надо успеть поймать.
Есть версия, и её обсуждают всерьёз: улыбаться в объектив нас во многом приучили реклама фотоаппаратов и кино с его сияющими звёздами. Доказать её трудно, но по времени она сходится. «Скажите „сыр“» — выражение американское, и самое раннее известное упоминание в печати относится к 1943 году: техасская газета подаёт его как свежий рецепт.
В 2015 году американские исследователи прогнали через компьютер почти 38 тысяч портретов из школьных выпускных альбомов с 1905 по 2013 год и мерили, насколько изогнуты уголки губ. В среднем улыбка со временем становилась шире, быстрее всего с 1900-х по 1950-е, а девушки на всём отрезке улыбались заметнее юношей. Причин такой подсчёт не доказывает, он показывает направление.
Семейные альбомы, которые мне доводилось листать, показывают ту же картину, хотя и со своим расписанием. Студийный портрет «на память» долго оставался строгим, а улыбки жили на любительских снимках, сделанных своей камерой во дворе или в отпуске. Позже, когда я работал в рекламе, улыбка в кадре была уже чем-то вроде белого фона. Её не обсуждали. Обсуждать приходилось серьёзное лицо: что с этим человеком на плакате и не распугает ли он покупателей.
Как читать строгое лицо
Строгое лицо, впрочем, никуда не делось, оно переехало в документы. На паспорт снимают со спокойным лицом и закрытым ртом, и причина опять техническая: программе, которая сличает фотографию с живым человеком, проще с неподвижной мимикой.
А со старыми карточками выходит так. Серьёзное лицо на толстом картоне с адресом ателье почти ничего не говорит о характере человека: так полагалось выглядеть перед фотографом. Если хочется понять, каким он был, ищите в том же альбоме маленькие любительские снимки с зубчатым краем. Там уже никто не держал лицо для потомков.
Комментарии
или , чтобы оставить комментарий.