Зачем возвращаться к рассказам, которые мы «проходили»

Закладка где-нибудь на шестидесятой странице — вот что я чаще всего нахожу в романах, которые сдают обратно в нашу библиотеку. Бывает на сороковой, бывает на сотой, но почти всегда в первой трети. Человек кладёт книгу на стойку, немного виновато улыбается и говорит почти всегда теми же словами: хорошая, но времени совсем нет.

Я давно не уговариваю дочитать. Спрашиваю, найдётся ли вечером минут десять, и веду к полке с рассказами. Тонкие сборники стоят там плотно, их берут реже всего: всё это когда-то «проходили».

Рассказ помещается в голову целиком

Роман просит отпуска. Его читают неделями, урывками: в автобусе, перед сном, в очереди в поликлинике. Где-то к середине уже путаешь, кто кому двоюродный брат. Пропустил три вечера, и возвращаться неловко, как к человеку, которому давно не звонил.

Рассказу хватает перерыва на чай. Его читают в один присест, и когда доходишь до последней страницы, первая ещё помнится целиком. В хорошем рассказе финал задним числом переписывает начало: только в конце понимаешь, почему первая сцена была именно такой. С романом этот фокус удаётся редко: начало к концу выветривается, а листать назад пришлось бы сотни страниц. Здесь хватит трёх.

Коротко — не значит легко. Фразу про краткость и талант знает каждый школьник, но откуда она, помнят немногие. Это письмо Чехова старшему брату Александру, апрель 1889 года, и речь в нём о пьесе, а вовсе не о рассказах. Сам Чехов к тому времени написал сотни коротких вещей для юмористических журналов, под разными псевдонимами; самый известный — Антоша Чехонте. В одном журнале ему платили по восемь копеек за строчку и ждали рассказ строк на сто, не длиннее. Растекаться было некуда.

Школа выдала нам эти рассказы слишком рано

С Чеховым, Толстым, Буниным большинство из нас знакомилось на уроке, вместе с вопросом «что хотел сказать автор» и сочинением на двойной листок. В программу берут короткое, чтобы уложиться в урок, и желательно смешное, чтобы класс не заснул. Так многие лучшие страницы русской прозы и лежат в памяти с ярлыком «проходили».

Перечитываешь в сорок — и рассказ другой.

«Ванька» в двенадцать лет — почти анекдот: мальчик пишет на конверте «на деревню дедушке». В сорок с лишним читаешь про девятилетнего ребёнка, которого три месяца назад отдали в Москву в ученье к сапожнику. Он один среди чужих и пишет единственному родному человеку, который мог бы его забрать. Письмо не дойдёт. А он засыпает, успокоенный. Читать это вслух взрослым трудно: я однажды слышала, как у человека на середине сел голос.

«Толстый и тонкий» в школе был сатирой на чинопочитание и темой для сочинения. Взрослый узнаёт там себя. На встрече выпускников, например, когда бывший однокурсник, который «высоко поднялся», протягивает руку, а у тебя вдруг меняется голос.

«После бала» у нас в Казани читается по-своему. В основе рассказа — история старшего брата Толстого, Сергея, и случилась она здесь, в те годы, когда Лев Николаевич был студентом и жил в городе вместе с братьями. Сергей был влюблён и собирался сделать предложение, а потом увидел, как отец девушки распоряжается наказанием солдата, и передумал.

В школе запоминают плац и шпицрутены. Взрослый замечает другое: рассказывает всё это пожилой человек, которому одно утро повернуло жизнь, а написал рассказ Толстой уже стариком, в 1903 году, и напечатали его только после смерти автора. В черновиках он назывался «Дочь и отец», потом «А вы говорите». Второе название мне нравится больше нынешнего: в нём слышно, как рассказчик с кем-то спорит.

Как мы читаем в клубе

Клуб чтения у нас долго жил на романах, и встречи начинались одинаково: половина не дочитала, вторая дочитала давно и успела забыть. Разговор сползал в пересказ, пересказ — в выяснение, кто что помнит. Потом попробовали иначе. Иногда рассказ читаем вслух прямо на встрече, по очереди, по странице на человека. Минут пятнадцать-двадцать, потом чай.

Так все оказываются в одном положении. Никому не стыдно, что не успел, текст у всех свежий, и спорят о фразе, которая прозвучала пять минут назад. Чтение вслух ещё и притормаживает: глазами абзац легко проскочить, голосом не выйдет. Слышно, где автор обрывает фразу раньше, чем ждёшь, и где оставляет паузу.

Лучше всего так звучит чеховская «Тоска». Извозчик Иона, у которого на этой неделе умер сын, весь вечер пытается рассказать об этом седокам, и никто не хочет слушать. Эпиграф — «Кому повем печаль мою?..». После последней строчки у нас всегда несколько секунд тишины. Потом начинают говорить, только уже не о Чехове. О себе: кого в последний раз выслушали до конца, а кого перебили на полуслове.

Несколько страниц, над которыми думают годами

Бунинское «Лёгкое дыхание» написано в 1916 году и занимает несколько страниц, а Лев Выготский посвятил ему целую главу в «Психологии искусства». Начинается рассказ с кладбища и дальше скачет во времени то вперёд, то назад. История в нём тяжёлая и некрасивая, а читается на одном выдохе — во многом из-за этих скачков. Я прошу прочитать его дважды подряд. Первый раз — узнать, что случилось. Второй — посмотреть, как это сделано: тогда видно, что ни одна сцена не стоит на своём месте случайно.

«Студент», по воспоминаниям родных, Чехов любил больше всех своих рассказов. Событий там почти нет. Холодный вечер Страстной пятницы, студент духовной академии возвращается с охоты, греется у костра на вдовьих огородах и пересказывает двум вдовам, матери и дочери, как апостол Пётр грелся у такого же костра в ночь отречения. Старшая плачет. Всё. А ощущение после него такое, будто в промозглый вечер кто-то подбросил в огонь сухих веток.

Платоновское «Возвращение» впервые вышло в 1946 году под названием «Семья Иванова», и критика почти сразу его разгромила. Гвардии капитан возвращается с войны домой, к жене и детям, которых не видел всю войну. Финал я никому не пересказываю. До него надо дойти самому, и лучше без свидетелей.

С чего начать, если отвыкли

Список у меня короткий и на программу не похож. Одна просьба: по рассказу за вечер. Сборник, проглоченный за раз, сливается в одно, как песни на пластинке без пауз.

И совет, который звучит странно: не ищите главную мысль. Школа приучила выносить из рассказа вывод, как сдачу из магазина. А рассказ скорее похож на настроение минут на десять, которое потом ещё какое-то время держится. Формулировать его не обязательно. Хватит заметить, с каким лицом вы закрыли книгу.

Романы, кстати, тоже возвращаются — в том смысле, что их снова берут. Одна наша читательница после месяца рассказов пришла за той самой книгой, которую сдавала с закладкой на шестидесятой странице. Через две недели принесла обратно, закладки в ней уже не было. Спрашивать, дочитала ли, я не стала.